А баснописец Федр – современник Христа, живший в
17–70 гг. новой эры, и тоже, как и Ювенал, язычник, – почитал ум выше
храбрости, хотя в то время отвага и неустрашимость стояли на первом месте среди
мужских достоинств.
Такая точка зрения была близка Кириллу. Да и Мефодий думал
так же, иначе зачем бы он в зрелом возрасте оставил меч военачальника и взял в
руки посох проповедника-пилигрима и миротворца? Но, конечно, превыше древних
эллинов и во многом унаследовавших их мудрость язычников-римлян почитал Кирилл премудрость
Божию, рассыпанную словесным золотом не только в Священном Писании – Библии, не
только в Новом Завете, но и во многих трудах ветхозаветных пророков и мудрецов,
в богослужебных книгах. «Кто внимает обличениям, тот благоразумен», –
говорил царь Соломон. А в Талмуде утверждалось: «Кто мудр? – Научающийся
чему-нибудь у всех и каждого». И Кирилл следовал этому завету, учась и у
Конфуция, и у царя Соломона, хотя книга Соломона «Премудрости» не считалась у
христиан канонической.
Однако же учил он славян прежде всего премудрости Божией,
черпая ее из послания апостола Павла к жителям города Коринфа – коринфянам. А
следует сказать, что апостол Павел оказался очень близок душе и сердцу
солунских братьев, ибо они являлись гражданами города, который, как мы уже
знаем, исстари был нерушимым оплотом христианской веры. О премудрости Божией
писал Павел в первом послании к коринфянам. И говорил апостол: «Где мудрец, где
книжник? Где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в
безумие? Ибо когда мир своею мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то
благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих».
Кирилла не смущало то, что даже проповедь объявлялась
юродством, ибо по сравнению с премудростью Божией и проповедь была ничтожна. Подлинная
же премудрость представляет собою благодать, каковую Бог дарует смертному
человеку в истинном разумении.
Впрочем, довольно. Отвлечемся от азбуки Кирилла и оживим наше
повествование известной сценой из повести Максима Горького «Детство» – сценой
обучения Алеши Пешкова чтению его дедом Василием Кашириным:
«Помню, был тихий вечер: мы с бабушкой пили чай в комнате
деда, он был нездоров, сидел на постели без рубахи, накрыв плечи длинным
полотенцем, и, ежеминутно отирая обильный пот, дышал часто, хрипло…
Вдруг дедушка, достав откуда-то новенькую книжку, громко
шлепнул ею по ладони и бодро позвал меня:
– Ну-ка, ты, пермяк, солены уши, поди сюда! Садись,
скула калмыцкая. Видишь фигуру? Это – аз. Говорил: аз! Буки! Веди! Это – что?
– Буки.
– Попал! Это?
– Веди.
– Врешь, аз! Гляди: глаголь, добро, есть, – это
что?
– Добро.
– Попал! Это?
– Глаголь.
– Верно! Это?
– Аз.
…От него жарко пахло уксусом, потом и печеным луком, я почти
задыхался, а он, приходя в ярость, хрипел и кричал в ухо мне:
– Земля! Люди!
Слова были знакомы, но славянские знаки не отвечали им:
„земля“ походила на червяка, „глаголь“ – на сутулого Григория, „аз“ – на
бабушку со мною, а в дедушке было что-то общее со всеми буквами азбуки…
Вскоре я уже читал по складам псалтирь, и каждый раз я должен
был прочитать псалом:
– Буки-люди-аз – бла, живете-есть – же – блаже,
наш – ер, блаженъ, – выговаривал я, водя указкой по страницам».